Сергей Лексутов - Ефрейтор Икс [СИ]

— Встать! Смирно! — наконец пришел в себя командир.

Павел лениво поднялся, отставил стакан с чаем, вытянулся.

— Пять суток наряда вне очереди на кухню! — проорал командир.

— Есть, пять суток наряда вне очереди на кухню! — рявкнул Павел, выпучив глаз.

Командир отшатнулся от неожиданности, посмотрел на его значок, видно было, что осатанел запредельно, но ничего не сказал. Пошел из кухни, в дверях обернулся, прорычал:

— Ефрейтор, только посмейте еще хоть раз заставить повара мыть полы…

Прищепа стоял, потерянно переминаясь с ноги на ногу, испуганно смотрел на Павла.

— Прачка! Салабон! — вдруг сорвавшись, заорал Павел. — Постирай штаны! Давно пора тапочки заиметь! Топаешь по кухне в сапожищах… — сунувшись головой в амбразуру, проорал остервенело: — Дежурный!! — Гамаюнов тут как тут. — Быстро, чистую рубаху повару! И подменку найди! Новые штаны и гимнастерку! Скоты! Свиньи! Как вас не тошнит от его вида?!

Лицо Гамаюнов вдруг налилось злостью:

— Чего орешь? Большой начальник, что ли?

Павел попытался достать его через амбразуру, но он предусмотрительно отпрыгнул.

Из коридора появился Никанор, сгреб Гамаюнова за шиворот и ласково сказал:

— Я давно вам хотел сказать, что как каптер, вы плохо справляетесь со своими обязанностями. Если повар и дальше будет пребывать в таком затрапезном виде, нам придется принять решительные меры.

Павел ошалело смотрел на Никанора; и где он таких слов набрался? Однако злость и раздражение улетучились, начал разбирать смех. Прищепы на кухне уже не было. Быстро смыв грязь с пола, Павел промыл его чистой водой, и пошел к колонке. Раздевшись до пояса, подставил спину под тугую струю. Муть прошла. Хорошо. Тело будто накачано упругой силой, каждая жилка напрягается пружиной, будто рвется на свободу.

Павел прошел в казарму. Возле помоста со штангой разделся до трусов, и принялся остервенело рвать звенящую расхлябанными "блинами" штангу. Рывок с виса: раз, раз, еще раз, еще… Добавить "блинов". Швунг жимовой. Раз, раз, еще р-раз… Добавить. Швунг толчковый. Хрустят связки, тело наливается звенящей силой. Добавить. Толчок. Взял на грудь в "низкий сед". В ногах страшная сила. Кажется, если не встанет со штангой, ноги пол проломят вместе с помостом. Толчок с груди. Раз, еще раз, еще р-раз… Добавить… "Блинов" больше нет, все на штанге. Звенит железо, сердце лупит в грудную клетку, кровь готова рвануть фонтаном из височных жил…

— Включение "Дубравы" пээрвэ! — вдруг проорал дневальный у тумбочки.

Павел сгреб одежду, и не спеша, трусцой побежал к станции, на бегу потряхивая мышцами, усилием воли расслабляя накрученные нервы. У гаража стоял командир и смотрел ему вслед.

Станции проработали недолго. Павел выгнал Котофеича, без задних ног дрыхнувшего на приборном шкафу после бессонной ночи, и пошел бродить вокруг станции. Уходил еще один день его армейской жизни. Легкий ветерок шелестел травой, лениво тащил по небу белые облака. Тоскливо и пусто вокруг. Тоскливо и пусто в душе. Набрав букет цветов, Павел пошел в казарму. Поставив букет на тумбочку, пошел на кухню. Вокруг казармы — никого, звенящая тишина и тоска.

На кухне Прищепа суетился вокруг печки. Он уже в чистых штанах и девственно чистой рубахе. Постояв в дверях, Павел повернулся и пошел, куда глаза глядят. Шел бездумно, ничего не замечая. Руки в карманах, сапоги путаются в траве. На пути попалась колонка. Постоял у мокрого, заляпанного грязью деревянного помоста, посреди которого торчала нелепая чугунная тумба, отлитая в незапамятные времена. Таких Павлу не доводилось видеть даже на улицах Урмана. Наклонился, нажал на рукоятку, зачем-то напился тепловатой, с железным привкусом, воды. Пить ему не хотелось. Обойдя склад, подошел к проволочному забору. Долго стоял, привалившись плечом к столбу. Пологий склон плавно спускался к огородам поселка. Прошлой весной, пыля сапогами по прошлогодней траве, это пространство пересекал Харрасов, а мушка карабина Павла, как приклеенная, двигалась вместе с ним. Павел знал, что Харрасов служит прапорщиком в одной из северных рот полка ПВО.

Отлипнув от столба, Павел пошел вдоль задней стены склада. Наткнулся на перевернутую ванну. Обычная ванна, какие устанавливают в квартирах. Как и когда она сюда попала — неведомо. Наклонившись, подсунул ладони под край — тяжелая. Одному до колонки не дотащить.

Из-за угла склада вывернулся замполит, крикнул:

— Ефрейтор! В самоход собрались?!

Медленно выпрямившись, Павел проговорил:

— Вы же знаете, товарищ лейтенант, что я не бегаю в самоволки…

— Откуда мне знать? Просто, не попадались…

Лейтенант сел на ванну, кивнул Павлу:

— Садитесь…

Павел сел рядом. Говорить с ним не хотелось, да и не о чем. После истории с "вшивником", Павел испытывал к нему брезгливое чувство, потому как убедился, что замполит искренне считает себя аристократом, а его, Павла, нечистоплотным быдлом. И из-за Харрасова тоже приязни не прибавилось. Не потому, что замполит тогда постарался замять дело, а потому, что Павел, рассказывая все, как было, выглядел перетрусившим сопляком.

Замполит, начиная "задушевную" беседу, по своему обыкновению перешел на "ты".

— Послушай. Паша, что ты такого натворил, что командир, вместо того, чтобы объявить тебе благодарность перед строем за отличную работу на учениях и по контрольной цели, объявил тебе пятнадцать суток губы, а потом загнал на кухню?

— Спросите командира… — пожал плечами Павел.

Замполит долго смотрел ему в лицо, наконец, медленно выговорил:

— Я мог бы для тебя что-нибудь сделать…

Весело улыбаясь, Павел проговорил:

— Я, правда, не знаю, за что командир на меня взъелся. Товарищ лейтенант, ну и что, что вместо дежурств по роте — кухня? На кухне гораздо лучше — свободнее, и выспишься, как следует. Мне до дембеля четыре месяца. Чего вы за меня волнуетесь? Я ведь не салага, я — старик. Это вам надо волноваться… Как бы я повара не заставил посуду мыть и полы…

Наверное, он понял намек. Что-то в его "комиссарском" лице изменилось. Кажется, он чуть было не опустил стыдливо глаза.

— Ну, хорошо… — он энергично вскочил с ванны.

По уставу и Павлу надо было бы встать, но он нарочно не встал. Упругой походкой замполит ушел. Только после этого Павел тяжело поднялся и побрел к казарме.

Зимой в казарме была жуткая холодрыга. Старики спасались тем, что поддевали под гимнастерки свитера, присланные из дому, или отобранные у салаг. Павел постоянно мерз, постоянно кашлял и сопливел, пока не нашел в наружном ящике зипа фургона своей станции совершенно новый комплект офицерского зимнего белья, правда весь вымазанный в солидоле. Видимо старшина, получив белье, использовал его не по назначению, а протирал им подшипники, или дизеля. Павел извел на белье полпачки стирального порошка, однако отстирал. Вот тогда начался сущий рай; было тепло и уютно, даже на улице без шинели. Однако рай быстро кончился; угораздило же Павла попасться в неположенной рубашке на глаза замполиту, да к тому же в самые лютые морозы. Павел в бытовке гладил гимнастерку, когда туда заглянул замполит. С металлом в голосе он прорычал: